– Да ведь я сегодня ни слова не говорил про футбол! – негодовал я. Лорд Джон пронзительно свистнул, а Саммерли удрученно покачал головой. – Да еще в такой ранний час! – продолжал он. – Это в самом деле могло вывести хоть кого из себя. В то время как я сидел, уйдя в задумчивое безмолвие…

– Безмолвие? – воскликнул лорд Джон. – Да ведь вы всю дорогу давали нам представление в стиле варьете в качестве имитатора звериных голосов, и были скорее похожи на взбесившийся граммофон, чем на человека. Сам мерли выпрямился. Он был больно задет.

– Вам угодно быть безвкусным, лорд Джон, – сказал он с кислой, как уксус, физиономией.

– Но черт побери совсем, это уже граничит с сумасшествием! – воскликнул лорд Джон. – Каждый в точности знает, что делали другие, и никто не может вспомнить, что сам он выделывал. Начнем с самого начала. Мы сели в купе первого класса для курящих, ведь это несомненно, не правда ли? Затем начался спор по поводу письма в «Таймсе» друга нашего Челленджера. – О, вы в самом деле поспорили из-за него? – гневно спросил наш хозяин и нахмурил брови.

– Вы, Саммерли, сказали, что во всей этой истории нет ни слова правды. – Ого! – сказал профессор Челленджер и погладил себе бороду. – Ни слова правды? Помнится, я уже слышал однажды эту фразу. Могу ли я узнать, какими аргументами опроверг великий и знаменитый профессор Саммерли утверждения той скромной личности, которая дерзнула высказать свое мнение о научных возможностях? Не снизойдет ли он все же до того, чтобы привести некоторые доводы в защиту своего противоположного мнения, прежде чем окончательно сразить это жалкое ничтожество?

Он отвесил поклон, пожал плечами и раздвинул пальцы, произнося эту речь с напыщенным и слонообразным сарказмом.

– Доводы эти весьма несложны, – ответил упрямый Саммерли. – Я установил, что если бы окружающий землю эфир был в одной своей части настолько ядовит, чтобы вызывать опасные симптомы, то едва ли мы трое могли бы им быть пощажены во время нашего железнодорожного путешествия. Это заявление неописуемо развеселило Челленджера. Он хохотал без конца, так что вся комната, казалось, начала дрожать и греметь.