Челленджер окликнул нас. Мы к нему повернулись. Он прочитал телеграммы и педантично разложил их перед собой. Его широкое обветренное лицо, или, точнее говоря, та его незначительная часть, которая не была закрыта дико растущей бородой, зарумянилось, что указывало на сильное возбуждение профессора.
– Ну-с, джентльмены, сказал он так, словно обращался к собранию, – это поистине интересная встреча. Она происходит при совершенно необычайных, я сказал бы даже – беспримерных обстоятельствах. Позвольте спросить, не заметили ли вы чего-либо необычайного по пути сюда из города? – Я заметил только одно, – сказал Саммерли с кислой усмешкой, – что вот этот наш молодой друг за последние три года нисколько не исправился. Я должен, к прискорбию моему, констатировать, что у меня в пути были серьезные основания быть недовольным его поведением, и было бы неискренне с моей стороны утверждать, что он произвел на меня вполне хорошее впечатление.
– Ну, ну, все мы подчас бываем немного бесцеремонны! – заметил лорд Джон. – Молодой человек не имел, конечно, в виду ничего дурного. В конце концов он – участник международных состязаний и, если полчаса донимал нас описанием футбольного матча, то имеет на это больше права, чем всякий другой.
– Я вам полчаса описывал матч?! – воскликнул я в недоумении. – Вы сами в течение получаса рассказывали мне какую-то бесконечную историю про буйвола. Профессор Саммерли может это подтвердить.
– Мне трудно решить, кто из вас обоих был скучнее, – отозвался Саммерли. – Заявляю вам, Челленджер, что всю жизнь буду зажимать уши, чуть только при мне заговорят про буйволов или футбол.